Экспертная система для одного симуля(нт/кр/тор)а

Подумаешь. какой символизм! Илия (ну типо положительная героиня) вся из себя стройная брунетка в белом. Электра (злюка) - дородная тётко в черном с огненно-рыжими волосами. Это чтоб никто не перепутал, ога.

Я за рыжих. В смысле - не допустим дискриминации по цвету волос у девушек! А так я, конечно, за стройных брунеток. В белом.

А так - здОрово. Никаких модернизаций. А то тут было - Идоменей как капитан авианосца, что ли. Смесь париков и античного антуража (как и было во времена Моцарта принято) очень даже приятна привычному человеку. Эпоха Просвещения, хуле.

Что-то матерюсь я сегодня через слово...

А можно, оказывается! Читаю Алекса Рабиновича - американца, кстати. "Большевики приходят к власти" и "Большевики у власти. Первый год".

Восхищаюсь. Наконец-то - ни нашим, ни вашим. Никаких истерик и подтасовок. Всё выдержанно и доказательно. Очень рекомендую, очень.

http://scepsis.ru/library/id_1500.html

Это "Большевики приходят к власти". А вторая книга у меня в djvu. Если кто-то заинтересуется - пишите, вышлю.

Мыслить можно лишь собою и через себя. Истина есть функция не общего (абсолютного), но строго индивидуального Я. Истины Я-абсолютного относятся к сфере усредненного и тотально-омассовленного, банального. Мысль о последнем и первом можно лишь прожить, и лишь потому - промыслить.

Жизнь как жизнь есть абсолютное совпадение мысли и жизненного потока. Мера несовпадения двух этих вещей есть мера смерти, мера присутствия смерти в вещах.

Способ синтезирования жизни как жизни - предельно четкое и предельно честное самоописание. Говоря о себе так, мы говорим уже не о себе, и - прежде всего не о себе. Ложь в мышлении недопустима настолько же, насколько она неизбежна в обыденности.

Любая ложь убивает, но ложь прагматическая, ложь в обыденном есть частная смерть, которую возможно еще переиграть и скомпенсировать. Ложь в мышлении убивает человека целиком.

Ложь в мышлении есть общепринятая и тотально-омассовленная увертка, имеющая целью создание жизненного уклада. Который, скорее, следует называть укладом смерти, укладом осмертовления. Укладывают в гроб или в постель. Укладывание есть укладывание в меньшую меру жизни. И не стоит забывать, что "птицы имеют гнезда, а лисы - норы, но Сын Человеческий не знает, где преклонить голову".

Жизнь как жизнь есть конструирование смерти и управление смертью. В ином случае смерть конструирует нас и управляет нами. Управляется с нами.

Философия - органон влюбленности. Филофствовать нечем и незачем, если нет существа, которому хочется рассказать о себе всё и быть понятым. Предельное самоописание (которое и есть - философия) не дается обособленному человеку. Но, рассказывая о себе любимым, мы рассказываем и им - о них же. Говорим к ним, и говорим - ими.

Жизнь как жизнь - неуклонение от смерти, тогда как жизнь обыденная, жизнь в укладе - есть способ ее избегнуть и не замечать, и именно потому уже есть - побежденность смертью и пронизанность ею. Живые не умирают, живые гибнут. Человек - существо мертвое на протяжении бОльшей части своей "биографии", и при этом смеет бояться умереть!

Взаимосвязанность человеческих судеб в их пронизанности умиранием и со-крушением - есть одна из самых захватывающих и способствующих мышлению картин. Подлая и жуткая красота этого зрелища, принятая обнаженно и прямо, порождает болевой шок такой интенсивности, что мыслить приходится, чтобы не лишиться рассудка. Её осмысление даст нам ключ к разгадке самых жгучих проблем нашего времени.

Человек, проскальзывая свою биографию, однажды находит себя уже-сломанным. Слом этот - всегда уже-в-прошлом, причем в неопределенном моменте этого прошлого. Увидевший себя сломанным перестает скользить по биографической кривой, и начинает перестраивать биографию в жизнь как эстетическую целостность динамических  моментов умирания и жизнеполагания. Подлая и отчужденная "биография" начинает компоноваться в свою-судьбу. Вершиной здесь может стать полагание своей-смерти как изящного вывода из всего, что ей предшествовало. Свою-смерть надо еще собрать, ее надо заслужить, на неё следует - работать. Альтернативой здесь будет анонимное и безличное околевание. 

Слом есть слом в унаследованном нами мышлении. Стоп! Унаследованное мышление не есть мышление вовсе. Удерживая его, как унаследованное, умирая на жертвенных алтарях Традиции, мы обречены погружаться в сломленность до самого конца. Все вопросы придется поставить заново.

Философ, основное занятие которого - умиленное самозарывание в чужие тексты, напоминает мне приговоренного к казни, тратящего последний день своей жизни на филологический анализ языка приговора. Что ж! И здесь есть та ироническая насмешка над гибелью, которая и придает жизни соль. Но тогда и здесь хочется видеть - грацию, пластику, легкость: всё то, что входит в понятие эротизма в высшем смысле этого слова.

Предельный переход не может иметь в качестве цели какого-либо устойчивого финального состояния. Ницше добавил бы здесь "Кроме исходного", но мы не будем торопиться. 

Эрос или мышление-как-непосредственное. "Об этом знал еще Платон".... но потом данная самоочевидность оказалась изрядно подзабыта. 

Нет ничего глупее, чем сводить эротизм к сексуальности. Последняя - физиологична, и только; эротизм же - вещь насквозь интеллегибельная. Операции, формирующие "для нас" объект эротического влечения - есть операции сугубо умственные и даже утонченно-духовные. Заметить это мешает лишь скорость их протекания и известный автоматизм. Навык хотя бы частичного сознательного контроля над этой деятельностью имеет тот же исток, что и мышление, если вообще не совпадает с ним.

Крашу полы, читаю логистические трактаты. Звукоряд: Шуберт - Шопен - Лист (утро - день - вечер). Ночь, - о, ночь! Она принадлежит Вагнеру, Вагнеру "Парсифаля". На выходных буду рад принять всех, кто запишется/позвонит/напишет. Други, почти-новоселье! После такой уборки это почти-новоселье, да!

e-mail - bagris@mail.ru

мобильный - 8-926-421-73-96

Карма, Эстера, Элюниель - вас это касается особо. :-) Ведь, коль соберемся, и поэтический вечерок будет, и какой! Домети, к тебе тоже, - нечего сидеть в квартире в выходные! Да и все будут приняты с огромным моим. Знаете ли вы, как красивы стали Химки в последние 10 лет?

Фалька, о тебе я ж вообще молчу. Но, - коль не выходные - пусть четверг-пятница.

...Когда бы ты была Мария, не Елена...

Выяснилось, что поздние квартеты Шостаковича кошка не переносит на дух. Сбегает от них на балкон. 15-й так вообще привёл её в состояние паники.

При этом позднеромантический - вагнеро-брукнеро-малеровский - оркестр мы переносим на ура.

"Таковы парадоксы природы семейства Мышкиных" (с)

P.S. Вообще-то от 15-го я и сам сейчас сдохну.

                                                          Анджеле

В лиловой мгле - легчайшие шаги.
Стан перехвачен стеблем медуницы.
К мерцающему контуру ноги
Волна волос так ласково стремится.

Лагуною грудей волна идёт,
Где душные сгустились ароматы.
Затем туда - где патока и мёд
В лесной ложбине, узкой и чреватой.

А в час, когда море в летний день,
Ты движешься спокойно и упруго,
Как будто в изумрудовой воде,
Венецианской, тонет вся округа.

Но лунный воск тяжёл твоим волнам,
И я смотрю, как трепетно и нервно
Морская расступилась глубина
От горького луча луны ущербной...

                                                            Анджеле
                                  
...А если мы останемся друг с другом,
То долго будем жить. Кувшины эти,
В которых воду ты сейчас согрела,
Растрескаются, черепками станут.
И мир успеет одряхлеть, и звёзды
Устанут нас впотьмах мозолить взглядом...

А глаз твоих оттенок изумрудный
Останется всё тем же. Если воды
Когда-нибудь утратят эту краску,
Мы выйдем к морю. Ты посмотришь в волны, -
Не так как смотрят, чтобы любоваться,
Но так, как смотрят, навсегда прощаясь,
Со всем, что любят...
                                        Как сейчас ты смотришь.
И волны обретут свой цвет всегдашний...

Не надо. Ничего же не случилось.
Всего-то лишь - в окно влетела птица,
Подбита апполоновой стрелою,
А кровь вкруг раны запеклась так густо,
Что кажется смолою, а не кровью...

...Ты вылечи её. Ты сможешь, знаю...

Что я пойму,
Голос мой дальний,
Друг мой далёкий,
Бог мой забытый?

Всё в старину
Было, а ныне
Видим мы сны,
Сны по мотивам.

Кто ты ни есть, -
Только окликни.
Ночью в степи
Пламя так ясно.

Долгая весть
Долго и длится.
Небо прозрачно, -
Не оттого ли?

Там у гряды
Дальней, холмистой, -
Рек серебро
Плавить и плавить.

Дай мне воды.
Дай мне пространства.
Музыки дай -
И немного забвенья...

Буду ступенью,
Плачущей тенью,
Горькой водою -
Но не собою -

Нет, не собою...

Память - бремя моё... Как я в юности мог так спокойно
Жить, копить впечатленья, и в голову не приходило,
Что видЕний прозрачных чреда станет грузом таким, что
И могильный покажется лёгким
                                                         камень, и даже Сизифов...

Впрочем, что о камнях... Мне бы кровь остудить. Эта плазма, -
Это даже не кровь. Огневица из воспоминаний
И напрасных надежд. А еще - это голос, который
Шепчет сердцу о том, что всё сызнова станет случаться,
Что страданий еще, почитай, и не видел я даже...

На воде я рисую лицо - но ему не расплыться.
Птицам имя шепчу - повторяют пернатые имя.
Скоро будут его узнавать даже бризы ночные,
Скоро звёзды его будут в небе слагать, скоро горы
Возвращать его будут послушно долинам притихшим...

...Вот тогда я пойму, для чего уничтожена Троя...

Двускатный ветер огибает крыши.
Мы каменеем в допотопных нишах,
И времени нас покрывает соль,
Давно уж гипсом стала наша боль,
А как давно - нам это и невемо...
А в гаванях - военные триремы,
На стенах - три оружных стервеца,
И стражи заунывна перебранка.
И кошка, - не гляди, что иностранка! -
Всё понимает, даже до словца...

...А ветер так свинцов, промозг и хваток,
Что даже нам уже не по себе...
Что быть во суете ли, во злобе,
Коль скоро миг существованья - краток?

                                                                     Анджеле

Ни кровь, ни кривизна пространств пустых,
Ни ангельские острые персты,
Из-под ногтей сочащиеся светом.
Ни грозные лихих времен приметы,
Ни вспышки в небе - вестницы войны -
И вполовину мне не так страшны

Как ровный свет на выветренных ликах,
Как немотой оборванные крики,
Как опустелые глазницы ниш.
Я так нуждаюсь в слове, даже в звуке...
Молчат твои глаза, недвижны руки.
Зачем ты так? Зачем ты так молчишь?

Глыбой гласа Божьего, и глиной
Первозданной, и водой Эдема,
И живою зыбью кличей птичьих,
И огнем, расколотым в созвездья -

Я ничем тебе не стану клясться,
Потому что клятвы - слишком лёгки.
Даже самой тяжкой, самой верной
Нам судЕб не изменить, не стронуть.

Строки струн - не в стрепете, не в ладе.
И не сладить нам с ловцами тЕней,
И не быть ловчее, чем царь Нимврод, -
Блика лунного волной не словишь.

И не строить нам ни дом, ни город, 
И ни храм, и ни гробницу даже.
Разве что лебяжьим лёгким пухом
По зиме шутя засыпать землю.

Белым пухом, лёгким и лебяжьим...
Пусть заката кровь на нём почиет.
Нет, мой ангел, нет, моя отрада, -
Я ничем тебе не стану клясться...

Сорванные голоса ангелов.
(Потому о нас - только шёпотом).
Перемаранные намертво, набело
Звёздной известняковой копотью.

Вестники судЕб к нам приставлены.
Приставы мытАрств к нам присватаны.
Волосы переплетены травами.
Латы нам из ладана слатаны.

По-кошачьи зрачки заужены.
Имена - по-вавилонски надколоты.
По реке идут ладьи - нагружены
Липовым, лёгким нашим золотом.

Ну а пыль месить - работа плёвая.
Мы от века были горькие странники.
Если сЫты чем - так лунным оловом.
А пьяны - любовью лишь, да тайнами.

                                          Елене Качановой

С улиц её сходит вечерний свет,
И начинается сумерок разварня.
Звёздные жилы в шлаке пустых пород.
Звёздное стойбище, - жалкие колышки.
Звёздного скопа - поди с ним поспорь ещё -
Речь как базарный гомон в воскресный день.
Шуховской башни призрак горит окрест.

В монастырях - уж прозвонили всё,
Что лишь могли, только вороний грай
Над куполами - сбивчив, коряв, - и крест -
Как закорючка на сколе луны больной,
Неисправимо верящей в свой ущерб.
Неутомимо ищущей свой ущерб,
Неумолимо влюбленной в земную тень...

                                             Анджеле

Знаю - будет мне с тобой легко.
Столь же лёгок прах былых веков,
Столь же лёгок свет звезды под утро,
Гаснущей в разливе перламутра.

Но тебе со мною будет трудно.
Труден путь нагруженного судна,
Труден птицы осторожный взлёт.
А всего труднее - в сотах мёд.

Но сейчас мы оба так пусты,
Что сквозь нас проходят свет и ветер.
Помолчим, пока одни на свете
Мы с тобой. Не трогай бересты,

На которой Бог, трудясь на совесть,
Завершит когда-то эту повесть.

...А в воздухе в то лето пахло тмином,
Далекой гарью, изредка - дождями,
А так - простое пасмурное небо,
Не хмурое, не радостное - небо,
Смотрело мне в лицо, когда я взглядом
Верхушки сосен вымерить пытался.

Я рад, что нынче - непогода снова.
Я рад, что нынче - снова лихолетье.
Лет два десятка с рук стряхнув, я стану
У той развилки, где сосна паденьем
Мне верную дорогу преградила.

Она была величественна даже
В посмертии своём - рельеф глубокий
Коры, и хвои запах неподъёмный, 
И стройный ствол. И чтоб не потревожить
Её покой, другой тропой пошёл я,
И бредил вслух, и птичьи песнопенья
Мерещились мне вспышками цветными.
Я миновал болото, не заметив,
И вышел к заколдованной дуброве,
Где два десятка лет пустил на ветер... 

Но этим летом всё иначе стало...

...Ну, чем я хуже некоторых. :-)

Задайте мне три любых вопроса обо мне. Постараюсь на них ответить с максимально доступной мне долей честности.

...Как же я Ёлочку-то забыл... Нехорошо, негалантно. Надо Ёлочке стиш написать. Там такой материал - вся эта рысиная фактура....